Міхаель Юріс: Чужа птаха

Высочайшая цель государства Израиль

состоит в возвращении народа из диаспоры

и его объединении на земле Эрэц Исраэль.*

Бен-Гурион.

Израильский кибуц – уникальное явление. Понять его со стороны непросто. Какие именно причины заставляют группу разных людей жить коллективной жизнью? Какие стимулы? Неужели только Марксизм? А если да, то какая разница между кибуцем и коммуной? Как вписывается сюда советский колхоз?

Кибуцники * гордятся своим “домом”, и я хотел его познать. “Очутился” я в кибуце Кфар Макаби сразу после репатриации в Израиль. Пришел туда добровольно. Верил, что через познание кибуцной жизни схвачу быстрее иврит, навыки новой жизни в новой стране, и в принципе, пойму её. И я не ошибся!1

Вначале, не скрою, было тяжело, как и всем репатриантам…. Но с одной большой разницей. Я в кибуце, а не чужом большом городе… Но и в кибуце, в окружении сотен молодых парней и девушек, я оставался одиноким. Никто из ровесников не интересовался мною. “Cабры”* вообще не проявляли никакого интереса к моей персоне. Основная причина – языковый барьер.

12310

А душевное одиночество было для меня тяжелее, чем работа на цитрусовых плантациях, сборе хлопка, овощей или яблок. Да и жара была нестерпима, к которой вначале трудно привыкнуть.

Я по природе и по характеру человек общительный, но языковый барьер казался непреодолимым. “Саблянут”, “Саблянут*”,- звучало в моих ушах почти постоянно. Как сказал один философ, одиночество для души – как диета для тела. Но оно может превратиться в катастрофу, если длится слишком долго.

Так как большинство жителей кибуца – выходцы из Германии, временно, нашим общим языком стал идиш. То есть, они обращались ко мне на немецком , а я, в ответ – на идиш. Получалось неплохо…. Вскоре одиночеству пришел конец – в кибуце открылся ульпан.*

Прибыли новые “ученики”, репатрианты из многих стран мира, среди них несколько из Польши и СССР. Начались серьёзные занятия и, к моему большому удивлению, местная молодёжь кибуца взяла над нами шефство.

Однажды меня послали на полевые работы. Моим “шефом” оказался сабра* лет двадцати. Помню его до сих пор. Он был высокий, загорелый, с кудрявыми чёрными, как смола, волосами и синими, как небо, глазами.

Работу начинали молча. Изредка мой “шеф “прерывал молчание краткими объяснениями на иврите и на идиш. Я старался понять и исполнять как мог…

Летнее солнце пылало… Небеса, безмятежно синие, тишина – как в глубоком сне. Шелковистая трава под моей ладонью тяжелела.

Я исподтишка стал наблюдать за моим напарником. Он был неплохо сложен. Работал с лёгкостью, в такт незнакомой мне мелодии, которую он мурлыкал себе под нос. Мелодия была красивая и я, незаметно присоединяясь к нему, стал тихонечко подсвистывать ему. Вдруг напарник выпрямился. Вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, с интересом глянул на меня.

Любопытные лазурные глаза на энергичном загорелом лице с тёмными усиками улыбались мне.

– Хаим, – неожиданно протянул он мне руку.

-Михаэль – поспешно ответил я.

Так мы познакомились и “разговорились”, а со временем и подружились. Он проявлял героическое терпение к моему убогому ивриту и сам старался говорить медленно и выразительно, чтобы мне мало-мальски было понятно. Он интересовался моей прошлой жизнью, моими рассказами о Польше, Украине и вообще о Советском Союзе, о которых знал только из книг и газет.

Хаим всю свою жизнь прожил среди сабров, таких – же, как и он, и иной мир, скрытый во мне, привлекал его, как и меня немного загадочный и незнакомый мир коренных израильтян.

Но преградой был и оставался иврит – язык нашего общения, и Хаим интенсивно помогал мне в этом. Он терпеливо стал учить меня, используя каждую свободную от работы минуту. В сравнение с ульпаном, его уроки были более увлекательными и интересными. У него была своя, особая система обучения. Каждое слово и предложение он “вбивал” в мою память, как гвоздь.

И до сих пор они не заржавели – эти “гвоздики”. Взамен я учил его русскому. Память у него была отличная.

Вечерами мы засиживались допоздна, и я отвечал на его сыплющиеся градом вопросы. Его интересовало абсолютно всё: моя жизнь там…. моя семья, украинцы, поляки, русские, проблемы антисемитизма. О чем только он не расспрашивал! Говорили о литературе и музыке, вспоминали Пушкина и Достоевского, Пастернака и Эренбурга. Позже, с большим воодушевлением, он стал рассказывать о молодом еврейском государстве:

О Бен – Гурионе, Гольде Меир, Моше Даяне.… О войне за независимость, войне на Синайском полуострове и её причинах.

С не меньшим воодушевлением рассказывал и о своём родном кибуце, где он родился и жил.

Помню, как- то раз, стоя под палящим солнцем, забывая о работе, мы яростно дискутировали о политических партиях, о холокосте в Европе и о немцах… Немцев он ненавидел всей душой… Англичан также …

Его отец во время Второй Мировой Войны служил в еврейской бригаде британской армии и участвовал в освобождении Италии.

Далее – подпольная работа в Палестине, направленная против англичан.

Однажды им удалось схватить его и … повесить.

Имел подругу. Скупо, лишь один раз, он мне рассказал, что её зовут Геуля и она живёт в городе Хайфе.

Хайфа, между прочим, крупный портовой город на севере страны, где после моих “скитаний”, моя нога впервые ступила на израильскую землю.

Наш кибуц находится в километрах пятнадцати от города.

– Я должен написать ей письмо,- говорил он, но всякий раз … откладывал. Местные жители, оказывается, почему-то не любят писать письма.

Может из-за небольших расстояний? Но, получая отпуск, он стремглав мчался к ней. Вскоре я познакомился и с его матерью. Она оказалась писательницей и, как я понял, довольно известной.

– Хаим, – как-то я обратился к нему, – почему не поступаешь в ВУЗ?

– А кто тогда будет убирать кормовые травы? – последовал ответ.

– Поле …бесконечное зелёное поле…! Что может быть прекраснее этого?

– Да, но отдача… зарплата…

– Человек получает отдачу, если занят тем, что любит от всей души.

Для меня это и есть награда. А большего и не надо. Кибуц обеспечивает всем. “Н – да, подумал я, если бы и колхозы шли по такому пути”…

Хаим научил меня получать нравственное удовольствие от самой работы. Как-то после жатвы, разглядывая поле глазами художника, заканчивающего свою новую картину, он процитировал:

В облаках чужие птицы вьются,

Под асфальтом прячется земля,

Всё мне снится небо над кибуцем

И родные хлебные поля.

С гордостью он говорил и о своём старшем брате, депутате Кнессета* который жил в соседнем кибуце и был так же его председателем.

Когда меня хотели перевести, без особой надобности, на другую работу, Хаим яростно спорил, доказывал и убеждал, что я необходим именно на этой работе, вместе с ним. А спорил он бесподобно! Когда он был уверен в своей правоте, он пускал в ход всю силу своего ума и красноречия, и тогда трудно было устоять против его аргументов. Об одной – единственной детали он мог спорить часами, анализируя и так и этак, делая выводы, соответствовавшие его убеждению.

Меня привлекала его цельность: уж если он кого-то любит или ненавидит – то без оглядки, до конца, от всего сердца. Да…. Я восхищался им! В Хаиме я открыл для себя нового человека, выросшего в своей стране, свободного, без комплексов, чем–то схожим на меня, но вместе с тем очень своеобразный сабра*. А основная разница между ними и такими как я: Он коренной житель, а мы из “Галюты”,* где не могли познать настоящую свободу и ощутить правдивое счастье….

К примеру: кто из нас осмелится прийти на встречу с девушкой в коротких шортах и майке? Кто из нас был способен оскорбить девушку во время не значительной ссоры словами “поцелуй меня взад”, а затем продолжать мирно беседовать с ней, будто ничего не случилось? По сравнению с другими, он вообще не старался понравиться девушкам.

– Я такой – и всё тут! Я не обязан прикинутся, что я лучше, чем есть на самом деле…

Странно, но именно этим он ещё больше нравился девушкам, хотя нередко доводил их до слёз своим пренебрежением.

Жил я, как и все “ульпанисты”*, в так называемом “црифе”*. В каждом црифе – по две комнаты. В каждой комнате – по три кровати, шкаф, письменный стол и табуретки. Таких црифов было несколько, а в центре – каменное здание – наш Дом культуры, где был размещён и наш ульпан.

Парни и девушки жили вместе. Только женатые пары получали отдельную комнату.

Со мной в комнате проживали две девушки – Аяла и Кристина. Аяла- из Емена, а Кристина- из Румынии. Красивая была девушка Аяля, да и Кристина была недурна. Помню песенку, которую Аяля постоянно напевала на иврите:

Я красива – что ж поделать?

Всем скажу я, не тая:

Между морем и Иорданом

Нет красивее меня.

Нашим общим языком, естественно, был иврит, и он облегчал наше общение. Но жить вместе, в одной комнате – для нас было как-то неловко, странно, а мне, честно говоря, очень сложно… В первое время я был в полном замешательстве. Особенно меня удручала процедура раздевания и одевания. Я старался раньше ложиться и раньше вставать…

Как-то Хаим сказал мне:

– Да веди себя естественно, как с парнями! Помни!

Наш идеал: все израильтяне – друзья! Всё очень просто!

Повернись, когда нужно, лицом к стене и жди, пока не скажут “довольно”, вот и всё! Конечно, не надо подглядывать и тогда все будут вести себя свободно и естественно… Так и было. Мы стали просто хорошими друзьями.

С тех пор прошло много времени. И я уже не молод но, закончив последние строки моего рассказа, ещё явно вижу ту картину незабываемой молодости, когда я ещё был чужой птицей на синих небесах моей новой и такой древней страны…

Говорят, что пережитое – пережито в ту самую секунду, когда оно покидает нас… Возможно!

Мое сердце теперь гулко стучало, и я решил выйти во двор дома, что бы успокоиться и собраться с мыслями…

Сев на скамью задумался…

Да! Я хорошо помню голос Хаима с его знаменитой фразой:

“Я верю, что жизнь на этом белом свете дана для того, чтобы достичь абсолютного счастья и это – моя основная цель. На другие цели просто жалко тратить время!”

И ты, мой хороший друг, как видно, прав! Ибо закончив очередной рассказ, или роман, я ощущаю, именно, вот такое, как ты ощущал: Абсолютное счастье…. Его любовь к жизни и к стране передалась мне, и осталось со мной по сей день.

Хаим погиб в первый день Шестидневной войны 1967 года. Он жил и погиб счастливым человеком и в этом я не сомневаюсь….

*Эрэц Исраэль – Земля Израиля.(иврит).
Кибуц – коллективное сельскохозяйственное поселение.( иврит)
Cабры – прямой перевод кактус. Так наименуют коренных жителей.(иврит)
Ульпан – класс, где изучают иврит.(иврит).
Кнессет израильский парламент(иврит).
Галют – диаспора(иврит).
Ульпанисты – ученики класса(иврит)
Црыф – барак, вагончик.(иврит).
Кибуцник – член израильского коллективного сельскохозяйственного поселения Кибуц.(иврит).

Юрис Михаэль

Ви можете залишити коментар, або посилання на Ваш сайт.

Залишити коментар

Ви повинні бути авторизовані, щоб залишити коментар.

Online WordPressORG template HostingReview