Новини рубрики Історія та релігія: Алекс Резніков Пан Серденько (Агафангел Кримський) (мова оригіналу)

200px-Agatangel_Krymskyi

(Из книги «Православные паломники в Иерусалиме» –

исправленный и дополненный вариант)

     Школа, в которой я учился в Киеве в 1950-х годах, размещалась в старинном здании так называемой когда-то  Коллегии Павла Галагана, основанной в конце XIX века богатым киевским меценатом в память о своем безвременно

погибшем сыне. До 17-го года  здесь готовили юношей к поступлению в университет.

     …Я хорошо помню свою первую школьную перемену, когда, выйдя из класса, неожиданно очутился в громадном актовом зале, полном стриженых наголо отроков всех возрастов в одинаковой коричневой форме – галдящих, скачущих, дерущихся… С перепугу я нырнул в первую попавшуюся на пути дверь. Это оказалась гигантская библиотека в два этажа с бесконечными деревянными шкафами, заполненными старинными фолиантами. Кое-где на стенах виднелись пожелтевшие фотографии благообразных мужчин с окладистыми бородами или без оных. Молодая девушка-библиотекарь усадила меня возле огромного окна, выходящего в школьный двор, дала мятную “сосульку” и когда я, успокоившись, с облегчением вздохнул, кивнула на фотографии:

     – Вони, хлопче, теж училися тут, тільки ду-у-уже давно…  ще до революції. Медалісти!..

     С противоположной стены на меня пристально смотрел серьезный молодой человек в очках. Как бы предвосхищая мой вопрос, девушка-библиотекарь пояснила:

     – Він лише зовні виглядає таким суворим. А насправді був напрочуд чуйний, людяний. Знайомі позаочі називали його – пан Серденько. Чи не найбідніший з учнів і, уяви собі,  найталановитіший. На випускному екзамені вразив усіх своїми здібностями: у вісімнадцять років вільно володів аж десятьма мовами! – И, присмотревшись ко мне хорошенько, добавила: –

…і давньоєврейською, бо її також викладали тут, у Колегії.

     Прозвенел звонок, и я поспешил в класс. Но уже на следующей перемене снова был в библиотеке и жадно слушал продолжение увлекательного рассказа об Агафангеле (что за имя такое диковинное!) Ефимовиче Крымском (1871-1942), потомке муллы из Бахчисарая, в 1696 году не поладившего с бахчисарайским ханом. В знак протеста против ханских притеснений  он сложил с себя священнический сан и подался с семьей в глубинные районы Литвы.

     Родившись во Владимире-Волынском (Украина) в семье учителя географии, Крымский уже в три с половиной года начал читать, в пять лет стал посещать городскую школу, а к десяти годам помимо украинского и русского выучил дома с родителями польский, французский, потом – английский и немецкий языки. В 13 лет он поступил в Киеве во Вторую гимназию Крамера, после которой в 1885 году был принят в качестве стипендиата в Коллегию Павла Галагана. Окончил ее в 1889 году с золотой медалью и продолжил учебу уже в Москве, в Лазаревском институте восточных языков.

     Осенью 1896 года Крымского направили в научную командировку на Ближний Восток. Первоначально он предполагал поселиться в Каире, но из-за эпидемии холеры в Египте остановился в Бейруте. Там два года работал в книгохранилищах с древними рукописями, писал статьи для арабских и русских журналов.

     Почти сразу по приезде в Ливан у Крымского зародилась мысль посетить Иерусалим, но из-за стесненности в средствах осуществить эти планы стало возможным лишь в апреле 1898 года.

    Святой город поначалу  разочаровал  его. Первое впечатление: «Везде нечистота, пыль, навоз. Улиц водой не поливают – реки ведь здесь нет; а пьют дождевую воду, собираемую зимой в цистерны. Нельзя сделать пяти шагов по Иерусалиму, чтобы не загрязниться».

     В сопровождении проводника («это был православный негр, с которым я говорил по-арабски») Крымский обходит достопримечательности города, но едва ли не всюду его неприятно поражает какая-то неприкаянность святых мест. Как человека верующего его коробят беспрестанные «междоусобные войны»   между представителями разных религиозных конфессий в Храме Гроба Господня. Об одной из них он так рассказывает в письме на родину: «Три года назад греко-армянская драка была серьезная. Греческий патриарх, отправляясь в пещеру за святым огнем, захватил с собою до придела Ангела несколько сильных греческих монахов. Армянский патриарх ринулся было предупредить греческого и первым проникнуть в пещеру, чтобы святой огонь снизошел к нему, а он уж отдаст его греку. Произошла свалка. Армян было меньше. Но с греческого патриарха кулаком была сбита митра и полетела за тридцать шагов в толпу, в церковь «пупа». Но бравые чернецы-греки схватили армянского патриарха в свои крепкие лапы, положили его голову щекою на базис колонны у входа в часовню и, в то время как одни придерживали его, чтоб он не вырвался, другие его били кулаками по голове, по темени и особенно по свободной щеке. Турецкие солдаты (их в этот день стоит в храме до тысячи), наконец, покончили драку, а в ней принимала участие  вся церковь, по одну сторону стояли армяне, а по другую – православные, больше всего русские паломники, при этом русские матушки вопили благим матом. Наконец греческий патриарх сумел войти в пещеру Св.гроба  и стал молиться о ниспослании священного огня. Через пять минут он подал в одно окошко пук горящих свечей православным богомольцам, а другой пук в другое окошко – армянам; для этого обряда имеются два слуховых окошка из придела Ангела».

     Подобные столкновения происходят не только в праздники, но и в обычные дни: «Когда я вошел в тесную пещеру Св. гроба, мне захотелось рассмотреть весь Св. гроб получше. Потому я в противность паломническим обычаям и приличиям не только не поспешил приложиться к гробу, да и уйти, чтобы могли войти другие желающие, но напротив, я совсем неблагоговейно  остановился в пещере и начал в пару очков обзирать всю обстановку в пещере до подробностей. Монах-грек протянул мне тарелку с  деньгами, я не положил ничего и продолжал глазеть. Втиснулась в пещеру сверх меня одна богомолка («матушка», как их называют в Иерусалиме) и стала молиться: «Светися, светися, новый Иерусалим». Наконец влез еще один монах-грек, после чего в пещере сделалось довольно тесно; а я уходить не хотел. Новопришедший монах завел громкий разговор со стоявшим раньше тут монахом, тем, который хотел с меня взять денег, и разговор наконец перешел в крупную перебранку. Новый монах тащил полбешлика (монету около гривенника ценою) к себе, а тот – к себе.  С обеих сторон сыпались греческие ругательства.

     – А, только теперь я начинаю узнавать вас, – вдруг проговорила «матушка», обращаясь к обоим монахам.

     Я обрадовался, рассчитывая на то, что она прочтет им поучения насчет ругани в святой пещере, и что я буду иметь бесплатную комедию.

     – Что, матуска, – ответил один монах по-русски, но без умения произносить звук «ш».

      – Говорю, что начинаю вас узнавать. Ведь вы – два брата? Правда?  Я с вами встречалась в хозевитском монастыре, помните? Хорошо тогда провели время.

     Монах не ответил «матуске» и продолжал спорить из-за денег. Пришлось наконец мне выйти из пещеры.»

     Осматривая храм, Крымский узнал, что «русский и французский императоры  построили (после пожара в начале XIX века) базилику вокруг часовни гроба Господня. Эта базилика правильнее называется тут «ротонда», потому что она круглая. Ротонда с ее колоннами и куполом является в храме Воскресения единственным местом сколько-нибудь художественным, хотя штукатурка от свода отвалилась и в ротонде во многих местах. К этой ротонде, т.е. маленькой церковице внутри храма, прилегает большая особая  церковь Воскресения, значит, тоже в церкви же; она – как бы отдельная зала большого общего храма. Эта особая церковь Воскресения сносна, но и только, не больше; византийская богомазная живопись безвкусно-грубая, портит ее; посредине церкви – пуп земли, т.е. большой камень в виде пупа, на мраморном пестром кружке с извилинами. Я слышал, как одна русская богомолка назвала эту церковь «церковь пупа земли».

     Но церковное соперничество не прекращается даже на Голгофе: «Проводник мне указал потом, которые именно плиты на полу служат границей владения католиков и греков; если грек, заметая храм, вздумает хоть на вершок замести с пыль с плит католических, то подымается ссора. И обратно. Дело в том, что право метения есть вместе с тем признак собственности. Паломники, впрочем, смеют посещать все места и не разбирают, что кому принадлежит: православным или католикам. Я видел даже, что русские превосходно и набожно слушали католическую латинскую обедню у гроба Христова в те часы, когда католики имеют право служить перед гробом свою службу».

     Посетил Крымский и Овчую купель – пещеру, «в которую опускаешься по каменным ступенькам, пока не дойдешь до водоема. Дышит натуральной древностью.

    Мечеть Омара на месте храма Соломона – роскошное, великолепное здание. Я решил проникнуть туда за более дешевую цену. Русские в силу особого постановления платят пять рублей с души, а я выдал себя за араба-христианина и говорил с шейхами-турками все время по-арабски.

     …На вершине Елеонской горы, возле места вознесения Иисуса Христа, стоит русская церковь Вознесения с тихим, уютным садом и высочайшей колокольней. Людей здесь, видать, мало; природа так прекрасна, воздух чист. Иерусалим с этой Елеонской горы очень красив, и издали не хочется верить, чтобы этот многокупольный, величественный город был внутри полон такой вони, грязен и пылен».

     Гуляя вокруг крепостной стены («всего полтора часа в окружности»), Крымский наблюдает воистину «нежную картину», которую приводит в письме к брату Ефиму: «Был вечер. Солнце играло по скалистым домикам Силоама, освещало и еврейское кладбище с десятками тысяч надгробных белых плит; женщины несли на плечах кожаные мехи с водою, завязанные волосяными веревками; маслинные рощицы дышали свежим запахом». Именно такого рода впечатления, хранящие «природную, милую свежесть», служили для Крымского неиссякаемым источником, как он выражался, «исторических воспоминаний».

     После возвращения на родину Крымский сдал магистерские экзамены на восточном факультете Петербургского университета и защитил диссертацию по материалам своей научной командировки. С 1898 по 1918 год он преподавал в Лазаревском институте восточных языков, где с 1912 года возглавлял кафедру истории мусульманского Востока. Один из учеников вспоминал, что «характерной чертой Крымского была большая научная щедрость: он широко предоставлял своим ученикам собственные материалы, выступая лишь в роли соавтора или – чаще – редактора. Он привлекал студентов к переводам серьезных исследований, прививал вкус к широкому и разностороннему исследованию любых явлений истории и литературы». По общему мнению, ученый создал в Москве свою школу арабистики.

     Одновременно с созданием фундаментальных трудов по истории Персии, Турции, семитских языков и арабской литературы Крымский выступал как украинский писатель, поэт и переводчик. Его перу принадлежит роман «Андрей Лаговский», сборники «Бейрутские рассказы» и «Пальмовые ветви. Экзотические стихи», многочисленные переводы с арабского, персидского и турецкого языков.

     В 1918 году Крымский по собственной инициативе возвращается в Киев и вместе с академиком В.И.Вернадским приступает к созданию украинской Академии наук, ученым секретарем которой служит вплоть до 1928 года. Потом с клеймом «украинский буржуазный националист» власти подвергают его опале и  отстраняют от участия в научной жизни.

     …Командировка на Ближний Восток, включившая посещение Иерусалима, оказалась единственным зарубежным путешествием Крымского. После октябрьского переворота он был лишен возможности выезжать за границу.

     В 1940 году «партийное руководство» неожиданно меняет гнев на милость. Крымского награждают орденом Трудового Красного Знамени, а год спустя торжественно отмечается 70-летний юбилей ученого.

     Однако 20 июля 1941 года Крымский был арестован органами НКВД и «по этапу» вывезен в Казахстан. И – печальный исход… 25 января 1942 года он умер в Кустанайской тюрьме  от крайнего истощения. Точное местонахождение могилы этого без преувеличения незаурядного человека (наверное, одного из немногих на земле, знавшего к концу жизни около шестидесяти языков народов мира, полиглота, эрудита, любителя и знатока литературы и искусства, личности редкой душевной красоты) на кустанайском городском кладбище так до сих пор и не установлено…

        Но память о нем хранит Иерусалим, равно как и о других замечательных паломниках, посетивших этот город.

        Стою у крепостных стен Старого города, вспоминаю Киев, свои  все более удаляющиеся в бездну времён школьные годы… Любуюсь переливами иерусалимского заката и причудливыми облаками, подсвеченными заходящим солнцем,  и мне нестерпимо хочется поделиться этой красотой: «Агов, чи ви не тут, пане Серденько?…»

Ви можете залишити коментар, або посилання на Ваш сайт.

Залишити коментар

Ви повинні бути авторизовані, щоб залишити коментар.

Online WordPressORG template HostingReview