Міхаель Юріс: Західний експрес (текст мовою оригіналу)

Западный экспресс

Кто живёт без печали и гнева

Тот не любит отчизны своей.

Виктор Некрасов.

Предисловие

Февральский вечер 1991 года.

Поезд, с грохотом, миновал пограничную станцию Перемышль. Глядя в окно моего СВ, под монотонный стук колес, вспоминал то далёкое прошлое, когда судьба впервые привела меня на эту станцию.

Был февраль 1957 год.

Но тогда я был не в теплом спальном вагоне, и не в одиночку, а с родителями. Причина была основательная. Мы покидали Советский Союз.

Меня никогда не волновал вопрос “почему мы выехали? Но не раз меня мучил вопрос, почему нас отправили в Польшу в таких не человеческих, унизительных условиях?

Все перемены начались как-то внезапно. Подсознательно я был к ним готов, но, несмотря на это, я воспринял начало этого периода, как неожиданное, внезапное и ошарашивающее.

Чтобы всё это понять, я мысленно прокрутил фильм своей жизни назад, в моё далёкое прошлое. Почти “древнее”, как выражается моя дочурка.

Родился я в те времена, когда мир утопал в водовороте ужасов, уродства и унижения. Шла вторая мировая война… Бывает так, что в ходе великих исторических событий возникает какой-то маленький и самый незначительный эпизод, чем и явилось моё рождение. Таковы и мои впечатления. Того, что когда-то сияло, и гремело, или мучило, уже не существует, но след былого остался в душе, и живёт во мне до сих пор…

Понятие “Война” в детстве значило для меня – вершина славы. Медали и ордена! Марши и салюты. Портреты генералов и героев.

А я? Я на войну “опоздал”.

Родился поздновато!

Негодовал!!!

Нам, всем мальчишкам, очень хотелось тонуть в подводных лодках, быть повешенными, закрывать грудью амбразуры, лезть под танки во имя Родины и Вождя. С младших классов в наши юные мозги вдалбливали, что смысл жизни – это повторить участь нервозной Зои Космодемьянской, предателя Павлика Морозова, преступника Матросова или алкоголика Панфилова. Словно, главное в жизни – жертвовать собой ради бредовых идей большевиков. Оставить дом, семью, родню на произвол судьбы и уехать к черту на кулички поднимать казахскую целину – было примером для подражания. По приказу свыше – одним желанием вспашешь бескрайнюю нетронутую степь. Тут же, заколышется тучная нива, и золотистые колосья урожая растянутся до самого горизонта необъятной Родины! Вырастут, как в сказке, большие города, задымят фабрики и заводы, давая счастье и изобилие любимой стране. А ты сам сдохни ради светлого будущего грядущих поколений. Только небылицами и кормили советский народ.

Я тогда был частью этого народа. Не соображал и не мог знать, что Сибирь – не только русская земля, но и советская тюрьма. Не знал и того, что всех крестьян, толком знающих своё земельное дело, изгнали в Сибирь, где, выживших заставляли заниматься тем, в чем они ничего не смыслили, также как и советская молодежь – в сельском хозяйстве.

В те времена был популярен анекдот: ” Лошади дают работу собаки, а собаке – работу лошади. А почему? Да потому, что партийный чиновник – осёл. Но я был уверен в правоте коммунистических идеалов. Тогда я знал одно: Сибири не страшусь я! Сибирь ведь тоже русская земля!

Суровая зима 1947 г. На Украине голод, холод, нищета. Время тяжёлой изнурительной борьбы моей матери за свою и мою жизнь. За человеческое и национальное достоинство. Её любовь к моему отцу, его гибель…. А я – плод этой любви.

1953 года. Смерть Сталина, стала спасительной для многих граждан страны, особенно для евреев.

Наступил 1956г…С приходом к власти В. Гомулки в Польше и Н. Хрущева в СССР, возрождается национальный коммунизм. Вместе с тем укрепляется и набирает силу антисемитизм. В этом периоде на Ближнем Востоке в зоне Суэцкого канала шла Синайская война. Ни один еврей мира не мог оставаться равнодушным к событиям, где решается судьба молодого государства – Израиль.

Либеральные взгляды моего дяди (брата моего отца) сказались на моём мировоззрении. Он всегда мне твердил:

“Помни, что отказ от борьбы требует большого мужества и благородства, чем дать отпор противнику, напавшему на тебя”.

Следуя его поучениям я, старался никогда не вступал в драку, но однажды когда один мальчик из старшего класса обозвал меня “жидок” и “послал всех нас” в Палестину, в ярости я избил его до потери сознания. Я стал “героем” и приобрёл новых друзей. Их мнение было однозначное: этому антисемиту досталось по заслугам!…

Соглашение между Польшей и СССР о репатриации бывших польских граждан, натолкнуло мою семью на мысль оставить Советский Союз и эмигрировать за границу. На этой волне мы вскоре подняли якорь….

Февраль 1957 г. Зима в этом году была особенно суровой и снежной. Я, пятнадцатилетний ученик средней школы, получаю сообщение от директора о нашем отъезде. Встревоженный от неожиданности, весь взволнованный, бегу домой. Там, естественно, все знали, но не решались поставить меня в известность. У нас были на эту тему бурные споры, но я никак не ожидал такого резкого поворота моей судьбы…

И вот настал тот судьбоносный день. Подали сани, запряжённые двумя лошадьми. На улице ниже двадцати градусов мороза. Снег был глубокий. Дорога к вокзалу ещё не была расчищена. Мой семилетний брат, недавно перенёсший серьёзную операцию, завернутый, во что только можно, сидел возле извозчика. Я с матерью и отчимом – на сложенных чемоданах и свертках.

До вокзала ехать недолго, но холод был просто невыносим. Собрались поспешно, предупреждение получили всего лишь за два дня. Несмотря на холод и болезнь брата, родители боялись пропустить поезд. Кто его знает, когда ещё выпадет такая возможность покинуть “любимый” Советский Союз. Провожающих не было….

Через час прибыли на вокзал. Ожидали пассажирский поезд, но нас направили на запасной путь, и в наше распоряжение был предоставлен товарный, грязный и загаженный коровьим навозом, вперемешку с соломой, вагон. Когда залезли в него, мне стало противно. Черное нутро грязного холодного вагона без окон, разверзлось перед нами. Я сперва решил, что это ошибка и вскоре нам подадут нормальный вагон, но далее сообразил – он предназначен именно Нам!

На дворе стоял трескучий февральский мороз, а путь, я знал, предстоял неблизкий. Моему отчиму пришлось самому очистить вагон, за свой счёт поставить буржуйку для обогрева и запастись достаточным количеством угля. Буржуйка должна была исполнить и роль кухонной печи. В дальнейшем она действительно осуществляла все хозяйственные функции, включая сушку белья.

Всё это время мы с братом охраняли домашние “скарбы,” сваленные горкой на ближайшей заснеженной платформе. Только к концу дня, после загрузки чемоданов и свёртков мы, всей семьёй, забрались вовнутрь этого хлева на колёсах.

“Нас загрузили в него, как скот”!- констатировал я про себя. “Почему к нам такое отношение?”- мелькнула мысль. “Разве это справедливо и по-человечески? Нас высылают, как преступников, в Сибирь. Только конвоя не хватает”.

– Мам , – пробовал я её расспросить, – почему нам дали такой вагон?

Но в ответ она только прижала палец к губам и отвела полные слёз глаза. Потом положила руки мне на плечо. Я не отстранился, как частенько бывало, а обнял мать за талию.

-Всё в порядке, милый,- улыбнулась сквозь слёзы она,- мы с тобой вместе, и так будет всегда. У нас всё будет хорошо. Не бойся! Мы едем на запад!

Просидели в вагоне весь остаток дня и всю ночь, и только на следующий день вагон был прицеплен к товарному эшелону. Буржуйка согревала нас в центре вагона, поэтому все вещи мы разложили по сторонам, а возле печи устроили “спальню”, она же была и кухня…

И вот наступил долгожданный гудок, длинный и протяжный, затихающий вдали, и растворяющийся в небе дым. Наш состав, набирая скорость, наконец, тронулся на запад.

Приближаясь до очередного перегона, он замедлял ход, и, дав длинный гудок, мелькая в стеклах станции, он загремел на стрелках железной дороги мимо стрелочницы, державшей перед собой скатанный грязно- желтый флажок.

Даже минуя более крупные вокзалы наш западный “экспресс” задерживался буквально на несколько минут и опять продолжал равномерно постукивать на стыках рельс. Тут и там, в просветах между пассажирскими вагонами мелькали такие же товарняки.

Наш состав шёл днём и ночью несколько суток подряд. Сперва мчались через пустынные снежные поля, словно плыли по широкому снежному морю, разлившемуся до самого горизонта. И казалось, что поезд вовсе не движется, а стоит на месте, громыхая колёсами. Кромка леса, растягиваясь на дальнем берегу, стояла перед глазами от рассвета до заката, потом она стала расти на глазах и приближаться.

Внимательно глядя сквозь щель в дверях, можно было различить бегущие деревья. Стук колёс как будто усилился. Хоровод деревьев, сцепившихся ветвями, бежал в обратную сторону. А позади него другой хоровод нёсся вперёд наперегонки с поездом, извивавшимся на узкой насыпи, среди густого мрачного леса. Поезд шёл вперёд, а рельсы, как путь судьбы, указывали ему единственную дорогу – на За.. пад… на За… пад…

Да! Тяжёлым и опасным был этот путь. Уже на второй день я лежал в постели. Заболел гриппом. Голова раскалывалась, суставы ломило и жгло. У меня поднялась температура, и я часто просыпался…. Наконец, первая длительная остановка. Но она едва не стала для нас последней. Наш вагон отцепили от состава и отогнали на запасной путь.

Стояли всю ночь. Вся семья спала. Слышу, как кто-то лазит по крыше. Прислушался. От страха даже губу закусил, чтобы не закричать. Но вскоре звук шагов стал отдаляться, пока не стих совсем. И почти сразу же повалил сильный дым из буржуйки. Огонь погас. Я стал кричать. Все проснулись. Отчим быстро откатил ворота вагона. Холодный зимний ветер мгновенно развеял ядовитый дым. Оказывается, кто-то влез на крышу и тряпками заблокировал дымоходную трубу печи. Жаловаться было некому…

Ещё двое суток продолжалось наше немыслимое “путешествие” к границе страны “необъятной”. Граница СССР в моих глазах была чем-то священным, а для родителей – желанным. Воздух в вагоне был душным. Печь беспрерывно грела, а ворота были заперты. Они открывались только тогда, когда поезд останавливался на станциях или полустанках. Нужду справляли в специально приготовленные вёдра. Но сильнее тесноты и вони мучила жажда. Во время немногочисленных остановок отчим куда-то бегал и набирал вёдра питьевой воды. Иногда доставал молоко, сыр и хлеб. Под утро четвёртого дня пути состав вновь замер, и ворота откатились в сторону на всю ширину.

Государственная граница! Ёжась от внезапного порыва свежего холодного воздуха, я выглянул наружу. Светилось яркое холодное солнце. Невдалеке справа – здание вокзала, а вблизи стоял длинный эшелон с пассажирскими вагонами. Паровоз, стоящий во главе эшелона, пыхтел так, что белый дым валил во все стороны и развеивался в морозном воздухе. На табличке, висевшей на одном из вагонов, я разобрал:

“Перемышль – Варшава “.

Слева, напротив, виднелось какое-то поселение. Перед ним – озеро, покрытое льдом, а на противоположном берегу возвышался шпиль костёла, и росло несколько сосен, почти как в изображениях на художественных картинах.

Вошли советские пограничники. Со строгими молчаливыми лицами они стали рыскать в наших чемоданах и свертках, в надежде найти, согласно их словам, оружие и запрещённые на вывоз советские купюры. Но после того, как отчим “подарил” им несколько бутылок водки, пограничники оставили нас в покое.

Вскоре подкатил грузовик. Загрузив в него все имущество, мы, с нашими личными вещами, скользя и падая, неуверенно отправились к вокзалу. Там нас отвели в КПП – контрольный паспортный пункт. Невдалеке развевался бело-красный флаг рядом с советским…

Польский поезд пришлось ждать довольно долго. Мы с братом сидели на холодной железной скамье, и всё это время меня не покидало чувство нереальности. Казалось, что вот-вот я проснусь, и все будет по-прежнему…

Стал идти густой, густой снег… Наконец поезд подошел к перрону. Вошли в нормальный пассажирский вагон. В него мы погрузили и все наши вещи. Когда пересекали границу, у родителей от счастья блестели глаза.

Ура! Мы – в Польше!

Я был потрясён, увидев, как отчим, со слезами на глазах, целовал руку первому встречному польскому офицеру. И мнилось мне тогда, подростку, получившему советское воспитание, что я в каком- то другом измерение, неправдоподобном мире, и что все это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я смотрю на все со стороны, как будто меня это не касается…

Родные мне просторы остались позади… Новые пустынные равнины и города, покрытые толстым слоем снега, открывались перед нами, и казалось мне, что путь этот будет бесконечным… На станциях я выглядывал в окно и с интересом рассматривал польских жителей. Особенно понравились мне здоровые розовощекие дети, одеты в добротные костюмы.

Мы же, все были бледные и уставшие, а они, поглядывая на нас с явным интересом, ухмылялись между собой. “Наверное, мы выглядим, как люди, свалившиеся с луны, ” – печально решил я.

Сижу и, глядя в темное окно вагона, в который раз перебираю свои безутешные мысли. Думаю о своей, такой близкой и такой жестокой родине, оставшейся позади. О новой, незнакомой мне, польской земле. О будущем…

Я понимаю, что наступила новая эпоха в жизни моей семьи в целом, и у каждого из нас в отдельности. Какой она будет, будущее покажет… Да! Я знал о проблемах моих родных. Страх перед властями. Арест отчима. Суд. Взятки судьям и освобождение.

Они были душевно сломаны. Возможность выехать дала им новые силы и надежду на лучшее будущее. Стремление уехать вон, бежать без оглядки не прощаясь с близкими, не тратить лишнего времени на сборы и расставания… Вот, что их толкало. Уехать чем быстрее, тем лучше. Я понимал это в свои пятнадцать лет, и поэтому не перечил. Часто слышал тогда: ” вот такой-то уехал” или “такие-то уехали”.

Пустеет вокруг. С каждым днём уезжавших становилось всё больше и больше, а друзей, или тех, кто мог бы ими стать все меньше. Тяжело на моей совсем ещё детской душе. Я, рождённый и выросший в Советском Союзе, убеждённый идеологически так, как может быть убеждён юноша десятого класса, незнающий конфликтов, которые познала моя родня. Мне и в голову не приходило, что любовь к родине ничего не стоит, если её можно покинуть так просто, в один холодный снежный день и сменить на другую. Я не мог усвоить ту, очевидную, для нормального человека мысль, что условием любви может быть только свободный выбор возлюблённой и, что принудительный патриотизм умерщвляет саму идею привязанности к отечеству.

” Сибирь ведь тоже русская земля”, – стучит у меня в мозгу. И туда отправляли не только уголовников, но и светочей человечества. Лучших из лучших!

Мои родичи плакали от радости, а у меня на душе была только боль и растерянность. Я помнил вычитанные где-то слова:

“Истинно русский человек, в силу коренных особенностей своей души, не может жить на чужбине. Не нужен ему берег турецкий и Африка ему не нужна.”

Но в глубине моей детской души я знал, что моя сущность не русская! Я – еврей, и что я, в конечном итоге, приеду на свою историческую родину, где буду настоящим хозяином своей жизни и своей судьбы, и сыграю скромную роль в судьбе моего многострадального народа! Но мой мозг неустанно продолжал твердить:

“Ты сирота, ты без родины, ты без друзей, ты без языка”…

Мои глаза стали влажными и. глядя через окно на ночной ландшафт чужой страны, я, впервые за всю дорогу, заплакал…

Много лет минуло, прежде чем я смог вернутся в “рай” моего детства. Для этого нужно было свергнуть советскую власть.

С годами многое забывается, тускнеют даже самые дорогие сердцу образы и трудно представить их себе отчетливо. Когда я вновь очутился в стране моего детства, радость смешивалась со странной печалью. Может, из-за прошедших лет, а, может, из-за чего-то другого, кто его знает.

Забыто многое такое, что некогда казалось мне навеки запечатлёнными в памяти, но эпизод моего выезда из СССР я никогда не забуду …

Юрис Михаэль.

Ви можете залишити коментар, або посилання на Ваш сайт.

Залишити коментар

Ви повинні бути авторизовані, щоб залишити коментар.

Online WordPressORG template HostingReview